(no subject)

Дорогая Патти,

Мне нужно было держать в порядке, всё, что я видел, всеми способами, весь этот маленький контроль: над предметами, над тем, что в кадре, над цветами и формами, над линией своего горизонта.

Порядок так хрупок, в этом мир похож на яйцо.

В какой-то момент нарушается граница, настолько важная, что единственный способ спастись – уничтожить, сломать, хотя бы перевернуть всё: предметы и то, что в кадре, цвета и формы, свою линию горизонта, себя самого. Это страшно. И глупо.

Смерть так пугала меня каждый раз, как будто она самое плохое, что есть в жизни.
Ею нельзя ничего починить. И порядка нет. И мира нет. И тебя нет в нём, этом мире, в этом порядке, а только во мне, в глазах, в сердце, где беспорядочно.
Фотографии кое-как наколоты на стены, валяются вещи. Но они наши, они пахнут. Там в беспорядке я всегда слышу твой голос и иногда вижу твоё лицо.

Солнце садится за горизонт в городе, где я мысленно вырос, окунается в воду, будто мы в красной комнате. Мы где угодно.

Твой Роберт

2017

В этом году:

- расплатилась с кредитом за мгу
- выставки: две групповые в разных галереях на винзаводе, одна персональная в студии «коп», одна персональная в кафе «жаворонки и совы», одна групповая в гонконге
- странствия: тбилиси, рим, ватикан, флоренция, амстердам, суздаль, подольск, абрамцево
- вся италия - самое счастливое время в этом году
- увидела живого малковича
- и rolling stones
- и u2
- и ноэла галлахера
- и ричарда эшкрофта
- пит доерти наконец-то подписал пластинку
- впервые прочитала лекцию студентам (и один раз дала мастер-класс онлайн)
- впервые читала свои рассказы по радио
- енота показали по телеку (2х2)
- пережила инфекционную больницу и пару месяцев немощи
- слезла с инсулина, пожила без него, вернулась к инсулину
- охраняла австралийское посольство
- водила под руку оливера стоуна
- впервые была на ипподроме
- и на рэп-баттле
- два дня работала фотографом
- пережила переезд мастерской; видела, как с треском ломается моя двухметровая картина
- упражнялась на батутах, теперь у меня мышцы, как у попая-моряка
- прочитала 25 книг (не считая рабочих), посмотрела 50 фильмов
- больше плакала, чем смеялась; больше рисовала, чем писала
- нашла на динамо четырёхлистный клевер

день рождения

Всю мою любовь и нежность заверну и сложу в коробку, придётся утрамбовать, не дарить же тебе сразу всю дюжину чемоданов, или цистерну, или вереницу вагонов, или город, или двустворчатый холодильник, в общем, будет компактно, начиню взрывчаткой, и вот он, подарок, готов, с днём рождения, это доставка, нет, без обратного адреса, подпись, пожалуйста, до свидания, всего доброго, ты развяжешь верёвку и порвёшь бумагу и заглянешь в темноту: ничего.

На балконе холодно и зима выдалась серая, сухая, почти как весна, как осень, теперь поди разбери, ветер, пальцы через минуту не очень слушают, день рождения, смотришь на город, на парк, на дома, на дороги, высоко и много видно, как всё взрывается, красные, зелёные, золотые, фиолетовые отсветы, снопы, космические помпоны невидимых гигантских шапок, осыпается звёздами, искрит, горит вся моя любовь и нежность, озаряет город, дороги, парк, мир, людей и собак, машины, пруды, зиму, а впрочем и весну, и осень, и память о лете, и падает звёздами, бликами, отражается от твоего лица, глаз, рта, кожи и одежды, и кожи под одеждой, и карманов, и пальцев, всё усыпано красными, зелёными, золотыми, фиолетовыми и смешением оных, весь балкон, весь дом, весь город, весь мир, все собаки и люди, и машины, и парки, и страны, и нравы, и времена, вот и вся моя любовь и нежность.

Красота

Как делается море? Как в первый раз сделали море?
Мальчишка лет пяти задавался вопросами, от которых хотелось остановиться - мне, но не его бабушкам (или тётушкам), пойдём-пойдём, они вечно куда-то торопятся, взрослые, тащат малышей за собой, опаздываем, вечно у них всё такое важное. Мы смотрели на море, которое было сделано, я даже не знаю из чего, то есть, знаю, но разве молекулы о чём-то говорят. Как в первый раз?

Collapse )

(no subject)

Хочется самого себя попросить меня простить.
За то, что самому себе делаешь, что сам с собой делаешь, все эти глупые жестокие ненужные вещи, ведь можно же не это, не так, а делаешь это всё вроде бы оттого что любишь, себя, другого, от любви ведь самое жестокое, так получается; внутренний диалог, монолог - все умолкают, все хорошие и умные, те, что умнее тебя, те, что вне тебя, страстного, вечно голодного, stay hungry, с полными жизни глазами, полными грусти, что ты с собой делаешь - не даёт ответа, а только и можешь, что эту боль, как смех сквозь слёзы, как грех в молчании, как кажущаяся пустота, которая на самом деле - оазис и блёр.

Щёки устают улыбаться, улыбаются, делают себе хороший день, сердце унимается на минуты и часы бытия, чтобы разразиться потом грустным смехом, какой же ты глупый глупый, и как с тобой.

Слишком многая любовь в пальцах и мыслях, в текстах и цветах, в том, как я хожу, сплю, ем еду, пью воду, целую свои ладони, спрашиваю как дела и глажу по спине, в том как дни сменяют друг друга, в том какой ты друг, какой я друг, в том как закрыта дверь, в том как прошли годы и высота десять тысяч, в том как я не говорю, что уже говорено много раз в истории человечества и будет говориться пока смерть не разлучит их всех, в том как стоят и едут машины, как идёт и не идёт ливень в октябре, в надежде, в вере, слишком многая любовь в любви.

(no subject)

Дорогая Патти,

В какой-то момент я весь стал ртом, коленями, руками, воспоминанием кожи. Так бывает, боишься, что пальцы в объятии выдадут спине все стремления сердца. Но уже поздно. Они всё сказали без твоих слов, ненужных; язык каждого человека - иностранный, не хватит на всех вавилонских башен.

В какой-то момент я весь стал ожиданием. Просто сидеть и смотреть в стену: признак оглушительного счастья, отупляющего горя.
Мне говорили - не ожидай. Я не слушался и продолжал ждать, как пёс на привязи у магазина, что бы там ни происходило вокруг, хоть война или потоп.

Сердце разбивается каждый день, каждый день. Как обещание, как умирающие от голода дети, как старые животные. Сухая бабочка превращается в прах, но солнце создаёт новую вселенную, день, новый свет, я делаю кадр и ещё тысячу кадров, тысячу дней, их трогает пыль и отзвуки, их хранит тонкая плёнка, бабочки в рамках, как душа, сжатая между рёбрами. Я: колено, ладонь, ухо. Ты: как когда ветер трогает воду.

Помнишь, как ураган снёс маленький дом на берегу океана, как ушла музыка, меня уже не было. Удивительно помнить то, что после тебя. Как удивительно знать, что жил прежде.

Хочется быть радостью, а не трудностью, всегда хотел быть, наверное, не умел. У жизни на нас свои планы, а у смерти свои планы на жизнь, так я их и вижу: чёрная, белая, тень и свет, нота и пауза. Голоса в траве, великолепие, лето: так я запомнил тебя. Разлитое белое на чёрном. Отгороженное окно.

Твой Роберт

с

Комнатная температура, она как цвет морской волны - величина хотя и абстрактная, но при этом понятная, постоянная, чётко очерченная. А если комната хворает, температура поднялась? Всё равно комнатная, как собачка. Вспоминаю Бэнджи, как падаешь и - комната ушла.
Кажется, что Кэлли Ви (Техас, 1901 год) - та же Кедди, тоже пахла деревьями, тоже братья.
Другие голоса.

Ещё немного синестезии: зажгли свет, чтобы стало теплее.

Проболеть целый месяц, целый август, треть условного лета - done
И вот наконец ходишь, как пружинка, не держишься больше за стену, еде возвращается вкус, коже и костям возвращается почти первозданное тело. Чудо.

Поломанность физическая преображает былую поломанность головы, сердца, освещения; или, может быть, от плавного перехода бытия из страдания в сострадание становишься спокойнее, не таким эгоистом. Как когда любишь уже так долго, что только в глубину уже, а в глубине без оголтелости, без надрыва, без горя (горе здесь другое, не выдуманное, оно и чище, правдивее).

Домашние животные - как сделка с дьяволом, эта душа покидает раньше любого срока. Десять лет без собаки, а всё перед глазами до сих пор. Назидание самому себе.

Вдруг понимаешь, что все ожидания от жизни сейчас (на несколько дней, дальше-то что уж) - это солнце. И чувствуешь удивительную свободу. Хорошо иногда не быть одержимым. Ну, может быть, совсем чуть-чуть.

a

Планка «ну, после этого уже ничего не страшно» может отодвигаться и обновляться, кажется, бесконечно долго, как коллекция первых разов или пределы безумства.
Хочется возвратиться к жизни, из которой был вырван, непонятно, для чего. Какой из этого всего урок. Я всё так же радуюсь свету и асфальту, как щенок, всё так же неуёмно приветствую любой кивок бытия, благосклонность лужайки, красоту полос на троллейбусе, хруст сухарика. Ты тот же самый, но зачем-то ещё прошедший через страшное, зачем-то отдавший ещё много-много крови, зачем-то напугавший кучу народу. Непонятно, нафига такой путь героя, и где поместье и конь, а также щит у рыцаря.

Балкон и август вечером пахнут моими восемью годами, тот же двор, он звучит наложением запахов разных квартир, не знаю, как это получается, даже не еды, не ужинов, не машин, а квартирной жизни, запахом незнакомой комнаты, коридора, кухни, голосов, движением воздуха от взмаха собачьего хвоста, следом самоката, другого ребёнка. Вот так как сидел с книгой, так сидишь с книгой, там же, взрослый, тот же, и эти вечерние запахи, августовское небо, тебя будто глотает кит или укрывает своим одеялом океан.

То, что невозможное возможно - столь же двоякая истина, как выражение «сердце бьётся» (и стучит, и разбивается, аккуратно, хрупкое), то есть, невозможные вещи действительно бывают, вот что меня удивило в какой-то момент.

r

Только когда никуда не идёшь, ты действительно, по-настоящему приходишь куда-то.

Я попыталась снять в Риме видео, но для видео нужно движение, а двигалась будто бы только я, а он - застыл ещё едва родившись, и всё в нём застыло или хочет застыть. Я прошла миллиарды шагов, и мысли мои были цветными стенами, оранжевой, песочной, охрой, потёрто-красной и прочими, плохо поддающимися односложному обозначению.

Убежать от возраста уже было - встретить его, прийти к нему, и всякий раз это было хорошим решением.

За всю мою жизнь не было года грустнее, чем мой 27, могло ли это быть клубом, неважно, всякое случалось, но никогда так глубоко и долго грустно телу и душе не бывало. В Риме это перестало работать. Счастлив бываешь в любви и в странствии, и это, кажется, вдруг проникает одно в другое, как диффузия, сливается в пятно громкого яркого света, и ты сам - свет, ты сам - странствие, ты оранжевая стена и бьющееся сердце, миллиард первый шаг.
Я люблю чётные, да и некоторые нечётные тоже, и как бы там ни было, вытаскиваешь себя за косичку, как Мюнхгаузен, на свет божий, и рисовать светом, и быть им, это может быть одной из целей.

Рим застыл в своём детстве, только так, наверное, становишься вечным, во всяком случае если ты - город. Быть в нём - жить в картине, и как будто всё это не померкнет через сто, через тысячу, ведь остались же те яркие краски.

Приехать сюда, чтобы стать на год старше и вернуться кем-то немножко другим, как это бывает после уезда. По руке ползёт муравей, я сижу на траве высоко над городом, а ещё чуть выше солнце садится куда-то в Ватикан. Так оно всё и вертится. Завтра 28.

(no subject)

Дорогая Патти,

Тот, кто делает меня счастливым – кто-то другой, никогда не я сам.
Тот, кто делает меня несчастным – никто из присутствующих, только я.

Иногда кажется, что сильные потрясения нельзя пережить до конца, можно только идти дальше, тем уличным быстрым шагом, каким идёшь даже когда устал.

Есть фотографы, таящиеся в ожидании кадра, и кадр случается (но чаще – нет). В студии от кадра никуда не деться, или наоборот, он уже пойманный дикий зверь в моей голове. Сколько их там ещё осталось. Хотя, они могут размножаться в неволе.

Здесь наконец-то теплеет, город потонул в краске, а я – в контрасте ослепительно грустных резких теней.
Ты мой сон в двенадцатую летнюю ночь.

Думаю, как нарисовать музыку велосипедных звонков, детский смех за окном, вспышку гнева, липкий сок нектарина, облизанный с пальцев, всё сразу и одним движением.
Так пишешь роман: одним взглядом.
Так любишь: всё пространство, время и тело, но ни за что конкретно.

Кадр затаился в ожидании фотографа.

Твой Роберт